Я вздохнул и потянулся к красной кнопочке, украшавшей панель визора, подковырнул ногтем прозрачный щиток, защищавший ее от случайных нажатий. У меня, понятное дело, имелись каналы прямого выхода на людей, способных по долгу службы весьма заинтересоваться нашим разговором. Но телефонная связь — вещь нежная и по большому счету беззащитная, а вот с единой аварийной частотой не забалуешь, любой источник помех, объявившийся в этом диапазоне, запеленгуют и ликвидируют очень быстро…

Нажать на кнопку я не успел — Паша быстро произнес два слова: «Туркестан» и «биогранаты». Да-а-а… Источники информации у него явно не подкачали… Оставив визор в покое, я вновь вздохнул и задумчиво повертел в руках кастет, лежавший на столе в качестве пресс-папье.

Пастушенко тут же начал развивать инициативу: сообщил, где сейчас живет и работает Иринка, где учатся дети, какой у них распорядок дня и как легко до них при желании добраться.

А вот здесь он промахнулся. Змейски улыбнувшись, я посоветовал ему — коли уж решил воздействовать на меня через бывшую семью — начать с бывшей тещи. Увезти ее в какое-нибудь глухое местечко, подвергнуть зет-обработке — тогда, глядишь, я расчувствуюсь, и отблагодарю, и помогу, чем смогу…

Сообразив, что атакой с этого фланга меня не пронять, Паша выложил на стол снимок, щелчком ногтя отправил ко мне. Мы с Женькой… Голокарточка — явно результат скрытой съемки, проведенной год назад в Коктебеле. Солнце, синее небо, наши улыбающиеся лица…

Вот тут во мне что-то дрогнуло… И подлец Пастушенко мгновенно это почувствовал.

Окрестности Санкт-Петербурга, 15 июня 2028 года, 08:39

«Пустельга» выскользнула из трейлера по наклонному пандусу и оказалась на старой, заброшенной бетонке, избранной нами в качестве точки выгрузки.