ГП слушал с улыбкой. И, будто невзначай, будто машинально, поглаживал два лежавших на столе листка бумаги — полчаса назад скрепленных подписями Лося и Стрельцова. В случае разглашения в любом виде информации, озвученной сейчас Жоржиком, оба следователя могли лишиться всех сбережений, квартир, прочего движимого и недвижимого имущества. После чего могли поступить в вотчину Генерального простыми охранниками — вкалывать без зарплаты, за спецодежду и трехразовое питание, вкалывать до преклонных лет, — и все равно остались бы должны КРТ астрономическую сумму.

«Жизни и смерти…» — отметил про себя Стрельцов. Значит, всё всерьёз. Значит, никаких чудесных спасений. Мчащийся на помощь «шаттл» — банальная компьютерная графика для успокоения слишком плаксивых. Пропади он пропадом, чертов Совет Европы, выдвинувший шесть лет назад сто сорок седьмое, последнее условие вхождения России в Шенгенскую зону: принятие Госдумой «Закона об эвтаназии и добровольном суициде». Приняли, никуда не делись… И всё. Никак эту скользкую парочку и прочих их подельников теперь не прихватишь. Лежат у них наверняка в сейфе полтора десятка заявлений от участников космического шоу, подписанных-заверенных, не подкопаешься: согласны, дескать, добровольно уйти из жизни…

Он снова взглянул на экран, где в стоп-кадре застыло искаженное лицо Насти. Это — суицид? Это — эвтаназия?

Лось наконец нарушил свое молчание.

— Зачем вы обратились в ФСР? Ведь Чистова никак не должна была победить — настоящие у нее рейтинги, или фальсифицированные. Слишком отставала от лидеров. На тур раньше, на тур позже, — какая разница?

— За каждый не пройденный ею тур, яхонтовый вы мой, представляемые Настей компании уже выложили громадные деньги, — проворковал Генеральный.